раньше, ни позже искусство не достигало такой прямоты взгляда.
Валантен стоит один. В стороне.
Да  и где, собственно, ему было искать поддержки?  При нем  во  Франции
работал Приматиччио, но  даже  мощный  талант  этого  художника-архитектора,
скульптора и живописца сразу не мог вырваться из объятий мифологии. При  нем
была  расслабленная, даже  как бы  разведенная религиозностью  чувственность
Россо.  Уже  пришел из  Италии маньеризм: маленькие головки на длинных шеях,
неестественные сладостные улыбки, ниспадающие драпировки. Смотришь на это, и
делается ясно,  почему Калло предпочитал  рисовать помойки.  При Валантене в
Париже работали еще Никколо дель Аббат,  -- совсем уж! -- Лесюер, у которого
картины нет, чтобы  кто-нибудь в развевающихся  одеждах не летал по воздуху,
и, позже, Миньяр, специалист  по  набожно поднятым глазкам.  Конечно, где-то
далеко, еще полтораста лет  назад,  во Франции  была  Авиньонская школа, где
лица   святых   удивительно  правдивы   и   рассказывают   о   крестьянах  и
ремесленниках.  Конечно, было  такое  прекрасное произведение как "Мадонна с
младенцем" Жана Фуке и его же портреты. Но у  Фуке земное появляется  как-то
неосознанно, в связи с мистическим, и когда сверкает его  талант, мы  больше
радуемся освобождению от предвзятого, чем любуемся тем, что есть.
И даже в Италии,  в  золотой  век  ее живописи,  искусство  не решалось
ставить  вопросы,  на  которые  отважился   Валантен.  Леонардо   да  Винчи,
удивительно счастливый,  в живопись  уронил только случайную частицу  своего
дарования,  почти целиком  отданного светским  наслажденьям  и  исследованию
природы.  Кроме  того, ему  мешали  рационализм  и нормативность.  Последняя
увлекла его  до такой степени, что  ему даже больше нравилось не рисовать, а
устанавливать  нормы  искусства. "Как  надо изображать старух?  Старух  надо