Странно,   что  я,  вообще-то  никогда   не  отличавшийся  политической
прозорливостью,  едва ли не по первым встречам с русскими -- и с пленными, и
особенно с теми, кто в оккупации с мрачными упрямыми лицами следил за нашими
колоннами --  почувствовал, что в России Гитлер потерпит крах.  Я задохнулся
от  прилива  радости и надежды, когда понял  это. Оттого меня всегда  бесит,
когда  военные  историки  Запада,  говоря  о  поражении  Германии,  пытаются
выставить дело так, будто не Россия сыграла в этом главную роль.
Картину "Рожь" я взял в Киеве. (Впрочем,  я не знаю, называется  ли она
именно так).
Как  только я взглядываю на это полотно, так  сразу в ушах настойчиво и
неумолчно начинают звенеть кузнечики, трель жаворонка повисает в вышине, и в
сердце возникает чувство беззаботного детского счастья.
Мне   кажется,  что  с  отцом-профессором  математики  я,   совсем  еще
маленький,  еду в  пролетке  светлой долиной  Рейна  между  хлебами. Знойно.
Сладко дурманяще пахнет васильками, над  которыми висят  неийввиуяые облачка
голубой пыльцы.  Утренняя роса давно уж  высохла, колеса пролетки порошат  и
проминают мягкую дорогу. Полевые цветы  по обочинам стоят сухие, но крепкие,
и  каждый  держит  вокруг  себя  свою  особую  атмосферу  .запаха.  Мотыльки
самозабвенно  совершают  трепещущий   полет   над  колосьями.  Порой  дорога
опускается  в  ложбину, тогда  в пролетке делается  еще  жарче, и еще острее
пахнет нагретой кожей сиденья. Но вот лошадь бодро взбегает наверх, от Рейна
веет прохладой,  сверкающая под солнцем  гладь реки обрывками мелькает слева
за полями, я еще шире раскрываю глаза, еще счастливее замирает сердце.
Отец  сидит рядом, серьезный,  задумчивый, с  солидной тростью в руках.
Впереди спина кучера Ганса, который везет нас к  деду крестьянину, в деревню