глубокой покойной старости,  на чистой постели,  в тепле,  ухоженные  толпой
сиделок и врачей...
Но  именно  мы-то  еще ничего не знали тогда,  в марте  39-го, когда  я
пришел  прощаться.  Я  стоял  на  пороге,  весеннее  яркое  солнце  заливало
лабораторию.  Профессор Гревенрат (которому  предстояло погибнуть  в  лагере
Нейенгамме) возвышался посреди комнаты,  о  чем-то  глубоко задумавшийся. Он
увидел меня в  дверях, покивал в своей обычной  мягкой манере  и сказал, что
верит в мое скорое возвращение  и в то, что все будет  хорошо. Иоганн Зеебом
налаживал катушку, с помощью которой мы ухитрялись получать магнитные поля в
300 000 гауссов и больше. Он тоже подошел и стал хлопать меня по плечам и по
спине  своими большими  руками.  Он  был  весел, потому  что  придумал,  как
улучшить эту самую катушку и потому что вообще родился  веселым человеком. И
он  мог веселиться, поскольку еще пять лет отделяло его от той зимней  ночи,
когда он должен был упасть с оторванными ногами в канаве у сожженной деревни
и  умереть  на  пронизывающем  ветру.  Зеебом  не  знал  этого, но  это  уже
предопределилось.  Уже  прошлое  спроецировало  свою  тень  на будущее, были
выстроены все причины, и оставалось лишь развернуться следствиям...
Только наш новый лаборант со странным именем Фамулус не подошел ко мне,
а продолжал стоять у стола, со страхом и  выжидательно глядя на меня. Он был
совсем молод, этот Фамулус,  -- не больше восемнадцати  лет, -- но уже успел
побывать  в  концлагере, куда  попал вместе с  отцом, профессором  медицины,
женатым  вторым  браком на  еврейке. В газетах  было  опубликовано отречение
Фамулуса от родных. В Университете чуждались его, он тоже чуждался всех, как
прокаженный проходя по коридорам. Никто тоже не знал  тогда,  что через  два
года,  в  41-м,  его  опять ожидал  концлагерь  --  на  этот  раз,  кажется,