Двое висели на  виселице, и висели, наверное, уже дней пять, потому что
кожа их стала  желтой, а  мясо  в  раскрытых,  расклеванных  воронами  ранах
почернело и  заасфальтилось.  Несколько  птиц в  темных монашеских  рясах  и
сейчас  сидели  на  перекладине  над повешенными.  Я поднял руку,  махнул  и
крикнул, но вороны не шевельнулись, и лишь одна равнодушно скользнула по мне
сытым пепельным глазом.
Казненные были раздеты, и вид высохших тел  напомнил мне рвы с мертвыми
в России у  Киева, где мы  однажды  в  43-м  держали  оборону  против танкоз
маршала  Конева.  Веселенькое дело -- уйти из своего века, чтоб отдохнуть от
трупов, и в чужом столетье снова встретиться с трупами же!
Впрочем,  и  вообще  здесь  не  чувствовалось праздничной средневековой
Франции Дюма. Нет. Дико и мрачно чернели против заходящего солнца ободранные
тела на виселице, белесое холодное небо простиралось  над Парижем, ветер дул
по холмам Университета, по лабиринтам Ситэ, свистел над дворцами, особняками
и  улочками Города и несся дальше -- к предместьям Сен-Виктор  и  Сен-Марсо,
откуда начинались хилые поля и совсем уж безгласные,  с беспощадной  роковой
нищетой, жилища землепашцев.
Немая тишина стояла на площади, только висел тоненький пиликающий скрип
веревок на виселице... Но, может быть, в этой тишине был повинен и сиротский
предвечерний час?
Я стоял  и смотрел на повешенных. Кто они,  бедолаги?  Каким мгновеньем
любви порождено их бытие, кому они были необходимы здесь,  на земле,  концом
каких  надежд, обрывом какой симфонии  была  эта казнь?.. А может быть, и не
было никаких надежд и никакой  симфонии. Может быть, рожденные  на самом дне
бедности,  они не  успели  осознать  себя,  ни  разу  не  имели  возможности