костюме, брел по улицам  нашего городка навестить родных. Он  так  и остался
бледным, но это была уже не та послеоперационная бледность от большой потери
крови.  Что-то другое. Мне  даже трудно передать  это. Бледность напряженной
умственной работы, что ли. Бледность решимости и внутренней силы.
Он  был молчалив, на миг оживлялся, когда к нему обращались, на миг его
лицо освещалось улыбкой, и он снова впадал в задумчивость.
А талант его между тем рос. Один раз в то время он вечером спел дома, в
нашем  маленьком кружке,  и мы были потрясены  тем, что  это было уже совсем
другое -- не то, что в моей парикмахерской, и не то же, что было на концерте
в Риме.  Голос его  темнел и наполнялся содержанием. Это с трудом  поддается
объяснению  словами,  а  воспринимается  лишь ухом и,  скорее,  сердцем.  Но
раньше, когда Джулио только начинал петь, у него был светлый баритон. Теперь
же он стал темным и  знойным. Жгущим. Но не открытым огнем, как может обжечь
фальцет, например, а мощью внутреннего жара. Мощью,  которая  сразу забирает
тебя всего.
Интересно, что о  его голосе можно было судить, даже когда он не пел, а
просто  разговаривал.  Стоило  Джулио  произнести  несколько слов, и вас уже
покоряли интонированность и задушевность его речи.
Мы  все  говорим  некрасиво, синьор,  и  сами  не  замечаем  этого.  Мы
привыкли.  Слова  служат  для передачи друг  другу  мыслей. А если нам нужно
выразить  чувство, мы опять-таки достигаем  этого не  тональностью  речи,  а
подбором специальных слов. Джулио же не только передавал мысли, но благодаря
своему голосу  окрашивал каждое слово,  расширял его содержание и  вместе  с
этим словом сообщал вам целый рой новых образов и чувств...
Но, так или иначе, время шло, в Рим и на виллу Буондельмонте съезжались