поправлял его. Или я пел, а он слушал.
Конечно, у нас  были большие разочарования, синьор.  Целых два месяца у
Джулио ничего  не выходило. Хотя  слух развился скоро, но  это был слух, так
сказать,  "в  уме",  и парню никак не  удавалось перевести  его в голос.  Он
раскрывал рот, и после первой верной  ноты раздавалось такое,  что хоть беги
из комнаты. Порой он подолгу сидел бледный, кусая губы, по лбу у него стекал
пот, и мы старались не смотреть друг на друга.
Но позже,  на  третий месяц, что-то стало  вырисовываться. Что-то стало
прорезываться, синьор. В  хаосе фальшивых тонов начали иногда проскальзывать
верные, и это было как явление бога. Потому что голос-то был божественный.
А потом пришел день. Один из лучших дней моей жизни. Вот и сейчас слезы
навертываются у меня на глаза, когда я вспоминаю о той минуте.
Мы разучивали  ариозо Канио из "Паяцев". Вы, конечно,  помните то место
оперы, когда несчастный Канио узнает об измене Недды. Канио уже не молод, он
зрелый,  стареющий мужчина, и это придает  его  страданию  особенно  сильный
характер. Он клоун, паяц, то есть представитель презираемой  профессии, но в
то  же время  самостоятельность его ремесла воспитала  в нем  и  гордость  и
достоинство.  Канио  боготворил  молодую  жену,  и  вдруг он  застает  ее  с
любовником.  Его горе не поддается  описанию, но он не может даже  побыть со
своим  несчастьем   один.  Через   несколько   минут  в   балагане  начнется
представление, где  Канио должен играть роль  обманутого глупца супруга,  то
есть надсмеяться надо всем тем, что рыдает сейчас в его сердце...
Я проиграл  на  челесте вступление -- там  совсем маленькое вступление.
Джулио  выглядел задумавшимся, он молчал. Я окликнул его, он  бросил на меня
взгляд, и как будто огонь сверкнул в воздухе.