немногих трудились Валантен и Пуссен...
Я вспомнил о Пуссене  и  спросил себя: уж так ли  я  прав, порицая его.
Некрасивое прекрасное  лицо  на "Автопортрете" вдруг встало передо  мной.  В
самом деле  он писал много, его картины есть почти во  всех музеях  мира. Но
ведь  это может означать,  что кусочки солнечной Франции  он разнес по  всем
землям и государствам, и люди могут учиться любить его родину.
И  даже Никколо  дель Аббат  с  другими  маньеристами!  В  жестокий век
костров,  инквизиции  и разорений на  своих  полотнах  они воплотили мечту о
прекрасном и нежном человеке.
Я шел и шел.  Тридцатилетний труд  был окончен, мне  не  для чего  было
прежнее сосредоточение в себе.
Я стал смотреть в лица людей.
Они были разные, разные.
Я не такой, как все. Ну и что?
Может быть, все -- не такие, как все?
Почтовый ящик у цветочного магазина на Риннлингенштрассе попался мне на
глаза. Я вспомнил о письме Цейтблома.  Оно так и пролежало у меня  в кармане
пиджака две недели с его смерти!
Я  опустил конверт в  ящик.  Адрес,  набросанный торопливой карандашной
строчкой, привлек  на  мгновенье  мое  внимание  чем-то странным.  Я  сделал
несколько шагов от цветочного магазина и остановился. Черт возьми, письмо-то
было мне! "Гроссенштрассе 8, 12. Кленку" -- вот что значилось на конверте.
Что за номер?! Я вернулся к ящику и в растерянности схватился за  него.
Прохожие с любопытством смотрели на меня.
Я оставил ящик и пошел дальше.