Корсунь-Шевченковском котле, понял, что  веду вычисления  по неверному пути.
Тогда был зимний вечер. Остатки  разгромленных немецких  войск  стянулись  в
деревню Шандеровку. Горели избы. Наши батальоны выстроились вдоль улицы. Там
и здесь стояли  машины  с тяжелоранеными,  и все  понимали, что  их  уже  не
удастся  взять отсюда.  Из дома  в  сопровождении  штабистов  вышел  генерал
Штеммерман, командовавший  окруженной группировкой.  Он стал  перед строем и
громко прочитал приказ о прорыве,  а  мы передавали его  фраза  за фразой по
всем ротам. Когда  Штеммерман кончил,  сделалось тихо, и только было слышно,
как  трещат  горящие  избы.  Потом  многие  в  рядах  заплакали.  Штеммерман
скомандовал:  "На  молитву!" Шеренги рот  опустились, только он  сам остался
стоять, обнажив на  морозе седеющую голову. И в  этот  миг  я --  той другой
половиной мозга -- понял, что мой вакуум-тензор не имеет физического смысла.
Ужас  охватил  меня, когда я  осознал,  какой огромный труд предстоит, чтобы
исправить и переделать все последующее.  Кругом раздавались  крики и  стоны.
Начали подрывать автомашины  и орудия. Звено русских  самолетов вынырнуло из
низких облаков, пулеметные  очереди ударили по рядам. И странно и чудовищно:
трагедия  десятков  тысяч людей,  брошенных негодяями  на  гибель  в глубине
России, переплелась с трагедией моей научной работы.
Но все-таки мне удалось выйти  из  окружения  тогда и  вывести троих из
своей роты. Потом в госпитале  и далее опять на фронте я взялся переделывать
все  в  уме. На  это  ушло около года. Чтобы мысленно  не переписывать массу
бумаг  рукой,  я  в  уме  выучился  печатать  на  машинке  свои  работы.   И
перепечатал...
Таким образом,  я вернулся в  свой родной город после войны,  привезя с
собой три тома своих сочинений. В мыслях, но они были.