Фригейт кивнул головой и произнес:
- Или нечто аналогичное "душе".  "Нечто",  которое  первобытные  люди
неосознанно ощущали и называли душой.
Геринг начал во все горло хохотать. Бартон тоже рассмеялся бы, но  он
не  хотел  оказывать  немцу  какую-либо  поддержку  -  ни  моральную,   ни
интеллектуальную.
Насмеявшись вдоволь, Геринг сказал:
- Даже здесь, в мире, который несомненно  является  продуктом  науки,
сторонники сверхъестественного не прекращают своей болтовни. Но хватит  об
этом! Перейдем к более практическим и насущным вопросам. Вы не передумали?
Вы готовы перейти ко мне на службу?
Бартон ответил, сверкнув глазами:
- Я никогда не буду подчиняться человеку,  который  насилует  женщин.
Более того, у меня есть одна неприятная, с вашей точки зрения, слабость: я
уважаю евреев.
Геринг напыжился и хрипло закричал:
- Хорошо же! Я о многом размышлял. Я  надеялся...  что  ж...  у  меня
много хлопот с этим римлянином. Если дать ему волю, то вы увидели бы,  как
милосерден я по отношению к вам - к рабам. Вы  не  знаете  этого  римского
волка. Только мое вмешательство  спасает  одного  из  вас  от  мучительной
смерти каждый вечер ради его развлечения.
В полдень оба вернулись к своей работе среди холмов. В этот  день  им
не представилось возможности переговорить ни с Таргоффом, ни с  кем-нибудь
из рабов, поскольку они работали отдельно от других невольников. Они  даже
не осмеливались окликнуть кого-нибудь из знакомых им  рабов,  так  как  за