Оставалось еще около получаса до входа лодки в узкий  пролив.  Бартон
стоял у рулевого весла, управляя движением судна, но половина  его  мыслей
была занята командой. Его  люди  лежали  на  передней  палубе,  греясь  на
солнце, или сидели, прислонившись  спиной  к  покрытому  крышей  комингсу,
который они называли "передний замок", праздно  рассматривая  проплывающие
берега. Джон де Грейстон прикреплял тонко нарезанные кости рогатой рыбы  к
хвостовику стрелы. Кости в этом мире, где не существовало птиц,  прекрасно
заменяли перья. Грейстон, или лорд Грейстон, как он просил себя называть -
и Фригейт в этом его поддерживал (Бартон  не  мог  понять  почему)  -  был
незаменим в сражении или когда требовалась тяжелая, упорная работа. Он был
прекрасным рассказчиком, хотя и невообразимо похабным, был полон анекдотов
о кампании в Гаскони и на шотландской границе. Мог без устали рассказывать
о своих сердечных победах, сплетни об Эдварде Длинноногом, и, конечно  же,
он сообщал множество различных сведений о своем времени. Но он  был  очень
практичен и переполнен предрассудками - с точки зрения последующих веков -
и не очень чистоплотен. По  его  словам,  в  земной  жизни  он  был  очень
набожным, и, скорее всего, это было правдой, потому что в противном случае
его бы не удостоили чести пригласить в свиту патриарха Иерусалимского.  Но
теперь, когда вера поколебалась, он терпеть не мог попов. Своим презрением
он доводил до бешенства любого встречного  священника,  страстно  надеясь,
что тот первым поднимет на него руку. Некоторые попадались на эту удочку и
потом жестоко жалели об этом.
Бартон как-то осторожно упрекнул его за это  (резко  разговаривать  с
ним было небезопасно - это грозило смертным боем с  "обидчиком"),  указав,
что когда они находятся на незнакомой территории и у хозяев явно численный