Тогда его голова не была лысой.  На  ней  была  копна  густых  прямых
черных волос. К тому же, когда я впервые с ним встретился там,  на  Земле,
ему было уже лет тридцать пять и он носил толстые роговые очки. Я не видел
его  пятьдесят  четыре  года.  Подойдя  поближе,  я   постарался   получше
рассмотреть его лицо, улыбавшееся, как и раньше. О, я хорошо запомнил  эту
вошедшую в поговорку улыбку скунса-вонючки. У меня  вырвалось:  "Лем?  Лем
Марко? Да ведь это Лем Марко, не так ли?"
Он сделал круглые глаза и еще больше расплылся в улыбке. Схватил  мою
руку (Понимаете, мою руку! И это после того, как  он  мне  напакостил!)  и
закричал, как будто мы были потерявшими друг друга братьями: "Да, да!  Это
же Питер Фригейт! Здорово! Дружище!"
Я был почти рад, встретив его. Он,  похоже,  тоже  обрадовался  нашей
встрече. Но затем я сказал себе: "Ведь  это  тот  самый  негодяй-издатель,
который надул тебя на четыре тысячи долларов,  а  ты  был  еще  начинающим
писателем". Я сказал себе: "Не забудь Питер,  этот  тип  надолго  испортил
твою карьеру. Этот лицемернейший и скользкий тип обобрал тебя  и  еще,  по
меньшей мере, четырех писателей. Оставил всех без гроша, а  затем  объявил
себя банкротом и сбежал со всеми деньгами. Это  как  раз  тот  человек,  о
котором ты не должен забывать не только потому, что он сделал  с  тобой  и
другими, но и из-за многих других известных тебе издателей-мошенников".
Бартон усмехнулся и сказал:
- Я когда-то говорил - священники, политиканы и издатели  никогда  не
пройдут через небесные врата. Я тогда ошибся, если, конечно, мы сейчас  на
Небе.
- Да, да, я помню, - кивнул Фригейт.  -  Я  всегда  помнил  эти  ваши