вручную.
Хэл  усмехнулся. А ему полюбилась эта чудная колесница, точь-в-точь как
на картинках из книг по истории техники. Ни дать ни взять, автомобиль начала
двадцатого столетия.  Душа играла от свободы крутить неподатливую баранку  и
чувствовать,  как  грузный  корпус  колесницы  подчиняется  движениям  мышц.
Дробный стук четырех цилиндров  и вонь горящего  спирта  веселили.  Забавная
езда.  Есть  даже  что-то  романтическое, будто вышел  в море на лодочке под
парусом - это тоже обязательно надо попробовать, пока сидишь на Оздве.
И,  хотя он  себе  в том не  признавался,  все,  что  приводило  в ужас
Порнсена, доставляло Хэлу радость.
А  радости пришел конец.  В  цилиндрах захлопало с перебоями. Колесница
взбрыкнула, дернулась,  прокатилась  немного и  остановилась. Двое кикимор с
заднего сиденья подхватились вон (дверец не было) и подняли капот.  Хэл - за
ними. Порнсен не тронулся с места. Он достал из  кармана пачку "Серафимских"
(если ангелы курят, то непременно "Сера-фимские"), но не вдруг закурил. Руки
тряслись.
Хэл  сосчитал: со  времени  утренней молитвы  Порнсен в  четвертый  раз
попался  на глаза  с сигаретиной.  Так недолго превысить  квоту, дозволенную
даже старшему АХ-составу. Это  означает,  что  в следующий раз, когда у Хэла
возникнут неприятности, можно будет рассчитывать на поблажку, напомнив АХ'у,
что... Нет! Срам даже  думать об этом! Откровенный антиистиннизм, уводящий в
псевдобудущее.  Он  плюс АХ  равно  любви,  АХ плюс  он  равно любви,  и  не
приличествует строить диспозиций, предосудительных в глазах Сигмена.
"Однако временами так  прихватывает,  -  мелькнуло  на исходе, -  что и
Порнсеновой подмогой не погнушался бы".