пожить-поспать в этом тесненьком мирочке до возвращения семейства Ярроу.
Хэл  справился даже  быстрее  обычного,  потому что  был уже в  дневной
одежде.  Оправился,  лицо-руки  вымыл,  набуровил  крем для  бритья на  щеки
персональной кисточкой, убрал проклюнувшуюся щетину  (в один прекрасный день
авось  заделается он в  иерархи  и  ужо  тогда заведет  себе бородищу, как у
Сигмена), причесался и выскочил из того самого.
Собрал полученные вчера  вечером письма в дорожный чемоданчик, шагнул к
двери.  И  вдруг  что-то  как  толкнуло  -  обернулся,  подошел  к  кровати,
наклонился и поцеловал Мэри.  Та еще  не  проснулась, и  на секундочку  даже
жалко  стало, что это до нее  не дошло. Ведь  не по обязанности, не согласно
предписанию.  А по  толчку  из темного провала, где заодно все-таки,  должно
быть, был и свет. И с чего это он? Не далее, как вчера  вечером уверен  был,
что ненавидит. И вдруг...
Что  ей иначе никак, что ему.  Хотя  это  не  оправдание, кто  говорит?
Каждая особь сама в ответе за себя: худо ли ей, хорошо ли ей, а сделано, как
говорится, своею собственной рукой.
Впрочем,  поправочка;  да,  они с  Мэри сами свои  беды породили, но не
сознательно. Светлое  начало в них противилось  краху любви; того добивалось
начало  темное,  глубоко  затаившееся,  это пресмыкался в  них Обратник, гад
ползучий.
Перебрав ногами  у  входной двери, он увидел,  что Мэри открыла глаза и
глядит на него  будто в каком-то смятении. Но не вернулся,  не  поцеловал ее
еще раз, а шмыгнул  в  коридор. Дикий страх  одолел, боязнь,  что  вдруг она
окликнет  и по  новой  заведет все то  же  все  про  то  же.  И  только  тут
припомнилось, что так и не пришлось к слову сказать ей про свой отъезд нынче