стаканом в руке.
- Хэл, а ты глоточек не хочешь?
- Сигмен великий!  Ты что,  не понимаешь?  От ярости его подбросило, он
сел.
- Как ты думаешь, отчего мне худо? Я этой дряни видеть не  могу! Видеть
не могу, как ты ее пьешь!
Тошнит!  От одного твоего вида с ней в руках тошнит! Ты что, не видишь?
Сдурела?
У Жанетты  глаза округлились. Кровь с лица  схлынула, одни  губы плывут
пунцовой луной по белу озеру. Рука затряслась так, что стакан расплескало.
-  Но...  но... - пролепетала она, - я  так поняла, что  тебе  буверняк
хорошо. Что ты хочешь лечь со мной.
Ярроу застонал. Закрыл глаза и откинулся  на спину. Ехидство до нее  не
доходит. Она все понимает буквально. Ее надо перевоспитывать. Не будь он так
без  сил,  ее откровенные речи  повергли бы его в ужас - как речи  Женщины в
Красном  из "Талмуда  Запада"  в  той  главе,  где  она  норовит  соблазнить
Впередника.
Но какие уж тут ужасы?  Более того, голосок со стороны  подсказал,  что
Жанетта  просто  выразила четкими и недвусмысленными словами то, что он  все
это время таил у себя на дне души. Вот только не вовремя.
Звон разбитого  стекла спугнул мысли. Он дернулся,  привскочил. Жанетта
стояла, лицо подергивается,  милый алый рот трясется, слезы ручьем  бегут. В
руке ничего нет.  А в полстены - мокрое пятно, капли стекают, вот во что она
стакан превратила.
- Я-то думала, ты меня любишь! - выкрикнула.