прекратит.
Но ей опять же может взбрести в голову: мол, чего это он ни с того ни с
сего примолк  насчет ее забывчивости. С нее станется  продолжать  в надежде,
что он в конце концов психанет, выйдет из себя и наорет.  И  тогда еще раунд
останется за  ней,  потому что она-то сдержится, будет изводить  его игрой в
молчанку и затравленным видом, отчего он только вдвое разозлится.
Вот тогда-то она, конечно,  исполнит свой  долг, как  это ей ни больно.
Попрется в конце месяца к участковому АХ'у и заложит. А это значит, еще один
крестик  к  прочим в  его  Сводке  Нравственности, который придется  стирать
усердными  трудами.  А эти труды, если ими заняться, - ох,  как они ему  уже
набрыдли! - означают потерю  времени, так  нужного - даже  про себя  сказать
страшно! - на более стоящие дела.
И если он возникнет, скажет ей, что она только и знает, что не дает ему
расти как  спецу, не дает  заколачивать деньгу погуще,  перебраться  в  пука
посолидней,  ему  еще  придется  выслушивать  горькие упреки в  том, что  он
подбивает ее совершить  поступок,  который  не буверняк. Неужели  он  хочет,
чтобы она солгала хоть впрямую, хоть  умолчанием? Он не вправе этого хотеть,
потому  что тогда  ее особь и его особь  окажутся  в серьезной опасности. Не
предстанут они перед светлые очи Впередника, и  вовек, и т. д., и  т. п.,  и
сказать ему будет нечего.
А  она  еще заведет свое  вечное,  почему он  ее не любит.  И  когда он
ответит, что любит, она все равно будет стоять на  своем. Тогда настанет его
черед спросить, уж не берут ли его за лжеца. Он не лжец.  Если его берут  за
лжеца, об этом должен узнать участковый. И тогда, вопреки всякой логике, она
ударится в  слезы  и объявит,  что вот теперь точно знает, что он  не любит.