обижу. Я даже начну смотреть  тебе  в глаза.  Скажи мне - "Приметная машина.
Белая "шестерка",  а  дверь водителя  черная.  Номера,  конечно, все  грязью
заляпаны". И  тогда стукач у меня  в  кармане. Потому что он  видел, как  за
техничкой  ушла именно эта машина. А  что она через минуту во двор свернула,
этого  никто  не видел. Тут в  курсе только мы с Лебедем. Я  и так знаю, кто
стучит.  Но  мне   нужно  последнее  доказательство.  Потому   что  придется
доказывать другим. Ведь сам я, какой  бы плохой я ни был, до сих пор не могу
первым ударить человека. Сначала он должен очень больно ударить меня".
- А какая она из себя была, машина на хвосте? - невинно поинтересовался
Мастер. Голос, кажется, не дрогнул, но было поздно.
Очкарик механически открыл рот для ответа, но вдруг поперхнулся, словно
от резкой  боли в  боку.  На увеличенных  очками глазах навернулись  крупные
слезы. Мастер грузно оперся о стол и отвернулся.
- Да не было ее, - сказал Генерал ласково, потирая под столом локоть. -
То есть, теперь мы  знаем, что она была, и  именно  твоя. Мы  на  понт  тебя
взяли, а ты и попался, как щенок... - особого торжества в голосе Генерала не
чувствовалось. Видно было, что противоборством он здорово утомлен. В комнате
стало просто душно от злобы. Мастер снова закурил. Он изо всех сил боролся с
желанием  рвануть  на  себя  папку  Очкарика,   в  которую  вернулся  листок
донесения. Но тогда отношения с Генералом испортятся окончательно. А главное
- листы были из плотной бумаги, и ни одного из них Мастер не видел с лицевой
стороны. Вполне возможно, что все они - пустые. Мастер отчетливо представил,
как он  выхватывает у  Очкарика  папку, а  из  нее на стол  летят девственно
чистые  белые  листы...  и гаденький смех  Генерала.  Правильно  ты  сказал,
Генерал. Благородный я. Пачкаться не хочу  о  тебя и  твою контору. По самые