-- Надо.
-- Ты какая-то чудная, мам.
Она опустилась на стул, но сразу же встала, подошла к двери и  позвала.
Она  звала снова и снова:  "Дуглас!  Дуг! Ду-уг!" Ее голос  уплывал в душную
тьму и тонул в ней без всякого отклика. Даже эхо не отвечало.
-- Дуглас! Дуглас! Дуглас! Ду-у-у-гла-а-ас!
Том  сидел на  полу, и  его  пронизывал  холод, но  виной тому было  не
мороженое, и не  зима,  и не летний зной. Он  видел  --  мама то  растерянно
озирается,  то  закрывает глаза,  стоит  и  не  знает,  что делать, и  очень
волнуется. Да, сразу видно -- растеряна и волнуется.
Она открыла дверь веранды. Шагнула в темноту, спустилась по ступенькам,
прошла по дорожке под кусты сирени. Том прислушивался к ее шагам.
Она опять позвала.
Молчание.
Она  позвала  еще  два  раза. Том  все сидел в  комнате. Вот  сейчас  с
длинной-длинной   узкой  улицы  донесется  голос  Дугласа:  "Иду,  мам!   Не
беспокойся, я иду!"
Но Дуглас не отвечал. Том  долгие две минуты сидел, глядя на  раскрытую
постель, на молчащее радио  и  молчащий патефон, на люстру, где как ни в чем
не бывало поблескивали стеклянные висюльки,  на ковер, расписанный пунцовыми
и  фиолетовыми  завитушками. Потом  нарочно стукнул ногой  о  кровать, чтобы
поглядеть, будет ли больно. Оказалось -- больно.
Дверь веранды со скрипом отворилась, и мама сказала
-- Пойдем, Том. Пройдемся.
-- Куда?