Поймите, вам же это вредно. Волнуетесь, слишком много разговариваете. И  еще
эти мальчишки скачут вокруг вас...
--  Они  сидели  очень  спокойно  и  слушали,-- сказал  полковник.--А я
рассказывал о разных разностях, о которых они еще  не слыхивали. О буйволах,
о бизонах.  Ради этого  стоило  поволноваться.  Мне  все равно. Я  был как в
лихорадке и чувствовал, что живу. И если жить полной жизнью--значит  умереть
скорее,  пусть так:  предпочитаю  умереть быстро, но  сперва вкусить еще  от
жизни. А теперь дайте мне телефон. Раз  вы не позволяете мальчикам приходить
и тихонько сидеть около меня, я хоть поговорю с кем-нибудь издали.
--  Извините, полковник. Мне придется рассказать об  этом вашему внуку.
Он еще на прошлой неделе хотел убрать отсюда телефон, но я его отговорила. А
теперь, видно, придется так и сделать.
-- Это мой дом и мой телефон. И я плачу вам жалованье,-- сказал старик.
--  За то,  чтобы я  помогала вам поправиться, а  не  волноваться.--Она
откатила  кресло в другой  конец  комнаты.--А  теперь,  молодой  человек,  в
постель!
Но и с постели полковник, не отрываясь, глядел на телефон.
-- Я сбегаю на минутку  в магазин,-- сказала сиделка.-- А кресло ваше я
увезу в прихожую. Так мне спокойно, я уж буду знать, что вы не станете опять
звонить по телефону.
И она выкатила пустое кресло за дверь. Потом он  услышал, что она снизу
звонит на междугородную станцию.
Неужели в Мехико-Сити? Нет, не посмеет.
Хлопнула парадная дверь.
Всю минувшую неделю он провел здесь один, в четырех стенах, и какое это