нагар со свечи. Первыми являлись полицейские, заклеивали  жертве  рот липким
пластырем и, связав ее, увозили куда-то в своих блестящих жуках-автомобилях.
Когда приезжали пожарные, дом был уже пуст. Никому не причиняли боли, только
разрушали  вещи.  А вещи не чувствуют боли, они не кричат и не  плачут,  как
может закричать  и  заплакать  эта женщина,  так  что совесть тебя  потом не
мучила.  Обыкновенная уборка, работа дворника. Живо, все по порядку! Керосин
сюда! У кого спички?
Но сегодня кто-то допустил  ошибку. Эта  женщина  тем, что  была здесь,
нарушила весь ритуал.  И  поэтому  все старались  как  можно  больше шуметь,
громко разговаривать,  шутить, смеяться, чтобы заглушить страшный немой укор
ее  молчания.  Казалось,  она  заставила пустые стены  вопить от возмущения,
сбрасывать на мечущихся по комнатам людей тонкую пыль вины, которая лезла им
в   ноздри,  въедалась  в  душу...  Непорядок!  Неправильно!   Монтэг  вдруг
обозлился. Только этого ему  не хватало, ко всему  остальному!  Эта женщина!
Она не должна была быть здесь!
Книги сыпались на плечи и руки Монтэга,  на его обращенное кверху лицо.
Вот книга, как белый голубь, трепеща крыльями, послушно опустилась прямо ему
в  руки.  В  слабом  неверном  свете  открытая  страница  мелькнула,  словно
белоснежное перо с начертанным на нем узором слов. В спешке и горячке работы
Монтэг лишь на  мгновение  задержал на  ней  взор,  но строчки,  которые  он
прочел,  огнем обожгли  его мозг  и запечатлелись  в нем,  словно  выжженные
раскаленным железом: "И  время,  казалось, дремало в  истоме  под полуденным
солнцем". Он уронил книгу на пол. И сейчас же другая упала ему в руки.
- Эй, там, внизу! Монтэг! Сюда!
Рука  Монтэга  сама  собой  стиснула  книгу.  Самозабвенно,   бездумно,