глубину дула, потрогал мушку, ремень и, наконец, курок.
Забравшиеся в хижину обезьяны сидели в это время  у двери,  наблюдая за
своим  главой. Другие толпились снаружи у входа,  вытягивая  шеи  и стараясь
заглянуть внутрь. Случайно Керчак нажал курок. Оглушительный грохот пронесся
по маленькой  комнате,  и звери, бывшие у дверей и за  дверями,  повалились,
давя друг друга в безумной панике.
Керчак был тоже испуган -- так испуган, что забыл даже выпустить из рук
виновника  этого  ужасного  шума и бросился к  двери, крепко сжимая  ружье в
руке.
Он  выскочил  наружу,  но  ружье  зацепилось  за  дверь, и  она  плотно
захлопнулась за улепетывающими обезьянами.
На некотором расстоянии от хижины Керчак  остановился,  всмотрелся -- и
вдруг заметил, что все  еще  держит в руке ружье. Он его отбросил торопливо,
как будто  железо было раскалено докрасна. Ему  уже не хотелось взять палку.
Зверь  не выдержал ужасного грохота. Но зато он убедился, что страшная палка
сама по себе совершенно безвредна.
Прошел  целый  час,  прежде  чем  обезьяны набрались храбрости и  снова
приблизились к хижине. Но когда они, наконец решились, то к своему огорчению
увидели,  что дверь  была  закрыта  так крепко  и прочно, что никакие усилия
открыть ее не привели ни к чему. Хитроумно сооруженный Клейтоном замок запер
дверь  за спиной Керчака, и все попытки обезьян проникнуть сквозь решетчатые
окна тоже не увенчались успехом.
Побродив некоторое время  в  окрестностях, они отправились  в  обратный
путь в чащу леса, к плоскогорью, откуда пришли.
Кала ни  разу не спустилась  на  землю  со своим  маленьким приемыш, но